Туда и Оттуда
ТУДА:
Не хотела тебе писать, да опять скучаю. Плохо с нервами, пальцы жёлтые, в глотке рык. Знаешь, после того, как ты, я везде таскаю, как собачка какая, верёвки твоей обрывок. Знаешь, после того, как мы - только наши тени мне мерещатся по обоям, по стенам школ. И услужливо, на ночь глядя, рисует темень - камень в темя, в постель метель, золотой укол.

У меня всё в порядке, гладко. Живу как надо. Похудела, почти не пью, засыпаю поздно. Одногруппница вот познакомила с другом брата. Погуляли. Но это, видимо, несерьёзно. Помнишь, Бэб, как мы через овраг в монастырь ходили? "Толстый поп" нас потом прогнал. Ты был сильно датый. Расскажи, как там рай и ад. Тяжелы ли крылья? Ну а Бог, он какой? Он действительно бородатый?

Мне всё кажется, Бэб, что ты смотришь меня, как телек. Пока солнце не сядет... Ну, что-то у вас там светит? Блин, увидел бы кто, подумал - совсем больная. На тот свет сочиняет, и думает, что ответят...

ОТТУДА:
Отвечаю. Ну мне-то тут ничего не светит. Лишь любовь твоя, когда ты обо мне вспоминаешь. Даже если ты это делаешь в туалете. Кстати, Машка, когда ты там лампочку поменяешь? Здесь всё время - всё тот же день, только очень длинный. Так и ходишь с говном в штанах, да с петлёй на шее. Вот встречался с Эженом - он высох, как балерина. Ну в могилке-то, ясное дело, не хорошеют.

Паренька твоего я видел. Одет недурно. Он же в банке сидит, понятно, там жирно платят. Только ты, когда будешь с ним - обо мне не думай. Тесновато нам будет втроём на одной кровати. Не хотел бы смотреть - смотрю. Такова награда. И под рёбрами режет, как будто бы там живое. Суицидникам, Машка, ни рая тут нет, ни ада. Без конца помираю, а мог бы, мудак, с тобою...

Ты прости, был бухой, тебе розочкой в горло метил. А сейчас так кайфово слушать, как ты там дышишь. Ты живи, как живётся, Машка, не лезь в мой пепел. Ты ж врубаешься, знаю. И кстати - ты классно пишешь.
(с) hero_in

По бордюру шагает, в карманах сомненья комкая, а в груди холодок и от ветра в ушах свербит. Угораздило же уродиться ей камнеломкою, чтоб потом прорастать сквозь бетоны чужих обид. Как слепая улитка в своём крепостном поместьице: только вынул из домика – талым желе стекла. В небольшом кулачке целый мир без труда поместится, лишь бы он захотел хоть кусочек её тепла.

Но не хочет ни капли. Пушок рваной ватой кружится, прилипает к ресницам и к лужам. Любви не клянчь. Пара свежих газет, с антрацитовым чаем кружица, ну а больше, пожалуй, ей некого звать на ланч. На столе раскатает из пройденных жизней месиво и нещадную память опять возведёт в зенит: там ей было непросто, но мягко, светло и весело, а теперь пустота, как будильник с утра, звенит.

Одичавшие губы алеют неспелой вишнею и в зрачках то гроза, то туман и топлёный град. Ведь была очень нужною, но оказалась лишнею – и врагу не желала бы в этот же камнепад. Ведь была хороша: оголтелая, безрассудная. Прошивала насквозь сердце тоненькая игла. Но салют отгремел, наступила година судная и чернеющей копотью на потолок легла.

По бордюру шагает, в карманах сомненья комкая, руки стынут от ветра – чертовски холодный май. Угораздило же уродиться такою ломкою…

Если тронул её, так давай уже, доломай.
(с) invasora

Евгений Шестаков
ЛОЛИТО

Купи мне, мама, туфельки белее снега белого,
Краснее крови красной чулочки мне купи.
Собрав куски разбитые в одно уже не целое,
Меж пальчиков холодных свечу мне закрепи.

Я падала и плакала, в меня ворона какала, серьга по шее брякала, асфальт летел в лицо, он весь такой на тачке, бля, и мускулы накачаны, и в каждой, бля, версачине мохнатое яйцо. Я брошенная бросилась, вчера лишь только косинус, позавчера лишь синус впервые начертав, ах, мама, больно не было, я кегля между кеглями, я дырка между еблями, и больше ни черта. Я улетела, мамочка, я закопалась в ямочку, я в траурную рамочку ушла тихонько жить, на эту суку адскую, на эту харю блядскую, мне, на, теперь, на, вынуть и звонко положить. Прости меня, мамусенька, надела твои бусики, и выходные трусики стащила у тебя, я поднялась спокойная, открылась дверь балконная, и зайчики оконные накинулись, любя. Я падала и падала, нам англичанка задала про мед и вереск выучить стихи сегодня к двум, я падала и думала, они давно там умерли, а я лечу и чувствую, и знаешь, мама... Бум.

Черные люди на белом снегу.
Жить не умею, и ждать не могу.
Черные тени на белой стене.
Мне – сожаленья, надежды – тебе.

В стынущем небе холодный закат.
Мне – лупанарий, тебе – целибат.
В стынущем теле холодная кровь.
Жрицам – забвенье, блудницам – любовь.

В мертвых глазах оживает тоска.
Славе – мгновенья, позору – века.
В мертвых домах оживают огни.
Больно – останься, легко – уходи.

«Бог этот мир, - ты сказал, - возлюбил!»
Это – неправда, он так пошутил.
(с) автора не знаю

С*
...Тело мое исписано
Ласками, будто фразами.
Хочется? – Переспи со мной.
Сколько вас, одноразовых?
– Но, не жалея загодя,
Я – без расчета точного –
Ногтем веду зигзагами
Ниже, по позвоночнику...
– Чтоб, умирая заживо,
Вновь зарастать ушибами.

...Чтобы запомнить каждого –
Сколько бы их ни было.
(с) автора не знаю

другая будет упираться лбом, и локон у виска крутить, не спать
другая будет ночью в голубом, другую будет по тебе ломать
ты будешь врать, захлебываться в лжи, курить и без конца молчать
другая будет плакать у межи, другая будет вызывать врача
причесывать - сквощь пальцы - пятерней, вихры лохматить, подливать вина
узнает как ей засыпать одной и врать себе, мол, я ему нужна
другая будет "изменять назло" и пальцы до крови себе кусать
и про подружек думать "повезло" и ездить за тобой по полюсам
узнает что такое автостоп, мотель, бистро, аскАть и героин
ты выложишь все карты ей на стол - про то что ты умеешь спать один
про то что ты умнее во сто крат, и в общем не нуждаешься ни в ком,
про то, что есть Евклид, а есть Сократ - ты коротко с обоими знаком
про то, что женщина должна и не должна, про невозможность чьей-то быть спиной
и что она конечно не стена, и в общем не должна бы быть стеной.
ты проживешь с ней сколько-то без драм, в открытом браке, в странном дежавю
напишешь сто статей и эпиграмм, акростихов, стихов и - просто сюр -
опять уйдешь, как уходил от всех "мол, я устал, прости и не взыщи"
а может нет.... найдется что искал, и ты сумеешь поберечь скоровище.

меж нами не срослось: ты там, я здесь, и между нами режет мир стена
и детям, что зачаты не со мной, совсем другие дашь ты имена.
(с) Такая штука

ПРОПОВЕДУЮ СМЕХ !
" never promised you a rosegarden"

" начнёт выпытывать купе курящее
про моё прошлое и настоящее..."



ну и что же, что жизнь протекает со знаком бемоль,
ведь гарантий никто не давал на тюльпаны и розы...
только я не смирюсь, не хочу зарифмовывать боль!
мне хватает её в ежедневной и будничной прозе.

появились морщинки у глаз, серебро в волосах
и нередко себя ощущаю подстреленной дичью.
всё равно: не намерена свой формулировать страх:
не желаю того, чтоб обрёл этот демон обличье!

и пускай говорят, что легко и красиво живу,
пусть подумают, что не бываю грустна и угрюма.
снова встать, натянув на изношенный лук тетиву,
помогает всего лишь один всеспасающий юмор!

так помилуй же, Господи! знаю, гордыня есть грех,
может быть, самый страшный из всех, потому-то и смертный.
но меня не изменишь уже: проповедую смех,
и пытаюсь пропалывать звёзды, чтоб не было терний...



© Симония

МУЖЧИНА МИЛЕЙ, ЧЕМ ПЫЛЕСОС!!!

Кто подскажет, что для жён важнее,
кто ответит прямо на вопрос:
что нам в жизни всё-таки нужнее –
муж или японский пылесос?

Пылесос, конечно, вещь – что надо,
прям, беда в хозяйстве без него.
Кнопки лишь коснусь, а он уж радый,
заурчав, исполнить статус-кво.

Не попросит он пивца с устатку,
не уйдёт с газетой на диван,
не заначит на кутёж «десятку»
и не приползёт под утро пьян.

Пепел не уронит с папироски
на палас, всё утопив в дыму.
Не звонят средь ночи пылесоски
помолчать, коль трубку я сниму…

Но… милей, конечно же, мужчина!
Только лишь к его прильнув плечу,
окрыляюсь и лечу в пучину
от шального: «Я тебя хочу..

Катяра (кротко), по-моему, это в Смешинки.

Я тебя вытравливаю пивом
Сигаретой прижигаю раны...
Знаешь что... я был с тобой счастливым
И несчастнее уже не стану.
Я загнал тебя в грудную клетку,
Чтобы выбраться тебе придется
Проломить мне ребра. Слышишь, детка?
По ночам во мне сгорает солнце.
(с) Лас.

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: "Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде - шлеп-шлеп...

Ну что такое. ей-богу. разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
... Я просто... не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А, что там, без толку, голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель - вышел в поле,
Да не заметил сослепу - там асфальт.

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз - любить людей?"

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, ни первый ты, ни последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
... А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один - по колено в своей любви.
(с) reine de chaos